«Со дна есть только один путь — наверх»

На дне

Вера умерла больше года назад.

Вера — именно так мы хотели назвать нашего первенца, если это будет дочка.

Собственно, о том, что это была девочка, наша Вера, мы узнаем уже после чистки. И что у неё были патологии, с которыми дети не то что не выживают — даже не рождаются, умирают в материнской утробе.

Мы вообще мало что успели о ней узнать. На кого она была (бы) похожа, сколько весила, какой была длины, нравилось ли ей, как мы для неё поём и играем на гитаре, что она любила… И даже — когда её не стало. Узисты не сошлись во мнении, на каком сроке беременность замерла.

В чём эти “специалисты” были единодушны, так это в диагнозе — отсутствие сердцебиения плода, неразвивающаяся беременность — (кстати, кто только придумал это ужасное разговорное уменьшительно-ласкательное “неразвивашка”?) и в их бессердечном отношении.

«Узистка, которая, собственно, сообщила мне эту новость, бодро добавила: “Ну, это тебе за твои грехи! Ничто не проходит безнаказанно”.»

Её коллега, к которому мы с мужем помчались на следующий день в надежде услышать опровержение, с порога спросил: “Фолиевую кислоту случайно не принимали*? Ну а чего ж вы тогда хотели-то? А вроде образованные люди…”.

Да, мы мало что знали о нашей Вере. По большому счёту только то, что она была невероятно желанным и любимым ребёнком. Нашим ребёнком. Родные и друзья, пытаясь утешить нас, называли её “просто плодным яйцом”, “всего лишь личинкой”, “всего-навсего эмбрионом”, “ещё не человеком”. Возможно, для них так оно и было. Но не для нас.

Вообще реакция окружающих на нашу потерю доставляла боли не меньше чем сама потеря. Подбирать слова, когда у дорогого тебе человека умирает кто-то близкий, всегда нелегко. А когда этот кто-то — неродившийся ребёнок, которого ещё и разглядеть-то толком нельзя было, люди оказываются просто в тупике, и что бы они ни сказали, все их слова оказываются беспомощными, неуместными, нелепыми, неуклюжими, несвоевременными, а иногда просто жестокими. Скорее всего, если вы читаете этот текст, нет нужды пересказывать вам всё то, что я тогда услышала. Боюсь, вам и самим говорили, что “это к лучшему”, “значит, так было надо”, “у вас ещё будут дети”, “возьми уже себя в руки!”, “ты просто себя накручиваешь”, “не вы первые, не вы последние” и — просто утешалка-победитель — “подууумаешь, а вот Х…”.

«Да поймите же. У меня не было и нет иллюзий, будто я тогда достигла вершины человеческих страданий. Не достигла, понимаю. Но ведь у каждого свой личный ад.»

И почему-то ни я, ни кто-либо другой не требовал самообладания, стойкости и мудрости ни от Х, ни от Y, ни от Z, когда в своём личном аду оказывались они. На меня же начинали откровенно злиться и раздражаться за то, что я не могу всё забыть или хотя бы сделать вид для окружающих, что ничего не было, и спустя месяц-два-три после чистки снова стать бодрой и весёлой, жить как ни в чём не бывало.

Похоже, мои утешители слишком часто читали и слушали эти глянцевые истории с абсолютно топорным монтажом: вот человек-страдалец — раз! — и вот он уже мотивационный спикер, супермен, который всё преодолел и благодарен судьбе за все испытания. Калеченная душа остаётся за кадром. Период, когда ты просто воешь от бессилия и беспомощности, остаётся за кадром. А ещё за кадром, а заодно за гранью понимания большинства людей остаётся то, что эта ситуация лично для тебя и твоего супруга — непоправима. Может быть поправимо отсутствие детей (сначала их просто нет — потом замершая беременность — потом рождение другого ребёнка/детей), но замершая беременность и потеря конкретного ребёнка — нет. Это долгожданная встреча, которая уже никогда не состоится.

Опять-таки: нет нужды подробно рассказывать посетителям этого сайта, как после потери ребенка жизнь превращается в механическое существование в полузабытьи.

«Я плохо помню, что я делала первые пару месяцев после чистки, но отлично помню, о чём думала и что чувствовала.»

Может прозвучать неправдоподобно и пафосно, но это так: в те минуты, когда я оплакивала нашу Веру, мне казалось, что я отчетливо слышу стенания и плач всех матерей мира, однажды потерявших своих детей. И меня всё терзал этот вопрос: зачем? Кому это нужно? Ведь никто, ни один человек на свете не становится счастливее оттого, что та или иная пара переживает такое страшное парализующее горе…

При этом меня постоянно грызло чувство вины, мне казалось, я допустила какую-то страшную ошибку, и именно поэтому всё вышло так, как вышло — иначе почему Веры больше нет?.. Ещё я часто спрашивала себя, как же так странно вышло, что мой телефон не смолкал, и все ко мне тянулись, пока я была веселой, беззаботной, жизнерадостной, пока выступала эдаким неутомимым массовиком-затейником — и как я в одночасье стала источником нескрываемого раздражения. Наконец, помню какие-то чудовищные и бессмысленные торги с небесной канцелярией в своей голове. Я всё думала, нельзя ли было лишить меня чего-то другого (моего здоровья, моих карьерных успехов, даже — страшно сказать — верности и/или любви ко мне мужа) — только бы была жива и здорова Вера. Но…

Со дна

…но небесная канцелярия на мои запросы и предложения не отвечала. Веру было уже не вернуть, а я… ну что я? Как говорит Соня, жена главного героя из “Второй жизни Уве”, “либо мы умираем, либо живём”. По всем формальным, внешним признакам я жила, и на третий месяц после потери мне ничего не оставалось кроме как взять себя в руки и начать путь обратно, от существования — к настоящей, полноценной жизни, со дна — наверх.

У каждого этот путь свой. Одни с головой погружаются в работу, другие всячески избегают уединённых вечеров дома, третьи уезжают в путешествия… Я уволилась с работы и стала ходить на интересные лекции, смотреть фильмы и читать книги, на которые раньше не было времени, занималась домом, много и с удовольствием готовила, вечерами собирала вместе с мужем паззлы… Это может показаться странным и циничным, но мы точно знали, что как бы страшно нам теперь ни было, мы все равно очень хотим стать родителями. А потому моей задачей номер один было прийти в себя любой ценой и чем скорее, тем лучше, чтобы встретить беременность следующим малышом в более приподнятом и бодром состоянии духа, а не в том, в котором я пребывала последние два месяца. Как бы я ни страдала по Вере, помочь ей я была уже не в силах, но я была обязана сделать всё, чтобы её будущие сестра или брат, когда они появятся в материнской утробе, чувствовали бы нашу любовь, покой и безопасность, а не ужас, страх и горечь нашей утраты.

После дна

Первое и главное, о чём я подумала, когда наконец «всплыла» — как же мне повезло с мужем. Как я ему благодарна за то, что всё это время он был рядом, тянул меня наверх и поддерживал изо всех сил – хотя я эгоистично замкнулась на себе и своих чувствах. И как сильно я его люблю, и как твёрдо уверена, что лучше было пройти через то, через что мы прошли, но с ним, чем жить горя не знаючи – но без него.

А второе: люди говорили, что говорили, и разбежались в разные стороны не потому, что они плохи, глупы или жестоки, нет. Сейчас мне кажется, что тогда они просто чувствовали собственную беспомощность, потому и не умели подобрать нужных слов. Это сейчас я понимаю, что бы сказала, окажись я на их месте – но кто знает, как бы я отреагировала, окажись я на их месте до того, как оказалась на своём?..

Год спустя

Ровно год и два дня спустя после чистки у нас родилась дочка. За что Небесам огромное спасибо.

Когда она станет взрослой, я обязательно расскажу ей про старшую сестру.

К слову, ещё одно спасибо за то, что хоть я и не смогла выносить нашу Веру под сердцем, я смогу пронести её и память о ней через всю свою жизнь в своём сердце. Здесь она точно в безопасности.

*на всякий случай уточню для будущих мам, что все остальные медики, с которыми я обсуждала после случившегося приём фолиевой кислоты, не согласились с тем, что она может вызывать какие-либо патологии у плода